Утренний кофе на двоих

Он всегда ставил турку на плиту ровно в семь. За окном ещё дремал синеватый рассвет, и кухня наполнялась густым ароматом молотых зёрен. Пенка поднималась медленно, бархатистая, с ореховым отливом. В эти минуты тишина становилась осязаемой, и он слушал её, прислонившись плечом к дверному косяку.

Маленькая чашка с отбитым краешком ждала на подоконнике. Он вытирал её особенно бережно, касаясь шероховатого фарфора кончиками пальцев. Эта чашка принадлежала ей, хотя сама она появлялась на кухне позже, закутанная в плед, с припухшими со сна веками. Первый глоток она делала молча, и он знал: в этот миг мир становится на место.

В то утро турка зашипела, и кофе сбежал. Он стоял, глядя на коричневые разводы на плите, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Её рядом уже неделю как отсутствовала. Командировка затягивалась, и квартира звенела пустотой. Он всё равно варил две порции. Привычка оказалась сильнее одиночества.

Он выключил плиту, перелил уцелевший кофе в свою кружку и сел к столу. Взгляд упал на стопку почты, скопившейся у вазы с сухоцветами. Среди счетов и газет белел плотный конверт. На нём — её летящий почерк, синие чернила, чуть смазанные в уголке. Открытка. Акварельные выдры плыли по воде, сцепив лапы, и прижимали к себе красные сердца. Вокруг кружились лепестки и крошечные сердечки, оранжевые и розовые, словно подсвеченные изнутри.

Он читал короткие строчки, и тёплая волна поднималась откуда-то из глубины. Она писала о скучной гостинице, о дождливом городе, о том, как ей недостаёт утреннего кофе с горьковатой пенкой. И о том, что через три дня она возвращается. Он ещё раз всмотрелся в рисунок. Две выдры держались крепко, и цветы плыли вместе с ними по течению.

На следующее утро он снова поставил турку на плиту. Пенка поднялась послушно, высокая и ароматная. Он наполнил обе чашки, свою и ту, с отбитым краешком, и поставил их на подоконник. Синий рассвет разгорался, и в нём уже угадывалось скорое тепло. До её возвращения оставалось два дня. Он улыбнулся и сделал первый глоток.